Честь, вера и братство: история героя с позывным «Юсуп»

Говорят, если очень хочешь на войну — война сама найдет тебя. Уроженец Нефтекамска Дамир Гусманов (позывной Юсуп) проверил это на себе. Военкомат отложил его призыв во время мобилизации по семейным обстоятельствам, потом врачи отсеяли по здоровью, но Юсуп просто взял и переиграл систему.

Он, в далеком прошлом — инструктор по выживанию в ЧС, стал позже инструктором по такмеду, превратив вместе с товарищами пейнтбольную площадку клуба «Виктория» в кузницу военных медиков. Сейчас за его плечами — не только спасенные жизни, но и контузии, ранения и горькое умение выносить с поля боя «груз 200» и спасать, несмотря ни на что, «трехсотых». Он не ждал, пока война закончится, — он пошел за ней, чтобы заканчивать ее сам. 

— Дамир, расскажите про ваш первый день на передовой. Что запоминается в первую очередь — запахи, звуки, приказы?

— Вы когда-нибудь задумывались, каково это — в первый же день на войне, ещё даже не нюхнув пороха, услышать: «Ты не копай, ты — медик, поехали за трупами»? Инструктором по тактической медицине я стал задолго до учебки, и все это было отражено в документах. Поэтому командир сразу на общем построении объявил: «Это наш медик. Остальное выучит на месте». И всё. На полигон стрелять я так и не попал. «Ты и так всё знаешь», — сказали мне и буквально через неделю отправили на передовую.

Первый день. Утро. Просыпаюсь в блиндаже, слышу команду: «Копать!». Ну, я как все, взял лопату, копал. Минут двадцать прошло, не больше. Идут командиры, смотрят на меня: «Ты чё здесь делаешь?». Я отвечаю: «Как все, блин, блиндаж рою». Они такие: «Серьёзно? Ты с таким опытом — и здесь? Тебя вчера вечером привезли, а мы уже нашли тебе задачу». Бронежилет на шею, автомат в руки — и поехали. Забирать погибших.

Мы заезжаем на позицию. Знаете, чем пахнет смерть? Я запомнил этот запах навсегда. Везде стоит трупный дух, ты дышишь им, он въедается в одежду. Мы грузили «двухсотых». Я, человек по жизни позитивный, вдруг понимаю: вокруг грязь, боль и эти молчаливые тела. А водитель рядом — спасибо ему потом — рвёт с места. Вытащили двоих. Потом ещё за двоими ехали, но туда уже не зашли…

И тут — бабах! Водитель кричит: «Прыгаем из машины!». Я не знал, что умею так быстро бегать — в бронежилете, с автоматом, на ходу вылететь из УАЗа. Бегу впереди, а по нам уже «птичка» отрабатывает. Но мы все остались живы. Только осколки из водителя потом вытаскивали — мелкие, но мерзкие.

Я ещё ему в тот момент говорю: «Не тормози!». Он удивлённо: «Зачем тормозить?!». А я ему: «Мне надо на поле, собрать букет из белых флажков». Он на меня смотрит как на дебила: «Ты настолько охренел, что тебя даже не убило? Раненые кругом, а ты про букеты?!». А я ему: «А что духом-то падать?». Я хотел просто переключить внимание истекающего кровью водителя, пытался шутить про букет. Белые флажки — это сапёры метили мины.

— Были моменты, когда вы слышали чей-то отчаянный призыв о помощи и понимали — надо спасать своих под жестким обстрелом любой ценой?

— Один случай я помню до мурашек. По рации слышу отчаянную просьбу — молодой парень, лет двадцати, не больше. Кричит: «Я трёхсотый! Я трёхсотый! Помогите, пожалуйста!». И всё. Больше ничего. Просто голос, в котором уже не было надежды, только отчаяние.
В тот момент я находился на передовой. Приказа не было. Вообще. Никто мне не говорил: «Беги и доставай его!». Но я встал и побежал. Мы с другом, с Берлином, вдвоём рванули туда, где кричал этот парень.
И знаете, что самое страшное? Это даже нельзя назвать стоном. Это стон, смешанный с диким, животным страхом. Когда человек просто не хочет умирать. Он ещё жив, но внутри него уже всё оборвалось. Я сейчас рассказываю, а у самого мурашки по коже. Очень тяжело слышать, как кто-то уходит. Когда ты не можешь остановить время, не можешь вернуть его назад, а он просто кричит тебе в рацию, просит о помощи, и ты бежишь, потому что по-другому нельзя.

Мне, кстати, за это потом влетело. Командир сказал: «Без приказа полез». Но я считаю, что, когда человек просит о помощи, приказы уже не важны.
Вспоминаю, как мы с другом были тяжело ранены, но продолжали по рации докладывать обстановку, координировать действия наших штурмовиков, когда по нам работала артиллерия противника.  

— Зачем раненому человеку продолжать работать, докладывать, контролировать? Что вас заставляло не отключаться?

— Я продолжал работать по рации, потому что лучше меня эту обстановку не видел никто. Понимаете? Если я замолчу, если я просто лягу и скажу «всё, я раненый, спасайте меня», — сколько ещё жизней мы потеряем? Я видел, куда летят птички, слышал, откуда бьёт арта, знал, где ждуны сидят. И я просто не мог позволить себе заткнуться. Докладывал, предупреждал, координировал. Даже когда сам уже еле стоял.
Это рвет душу, честно. Плакать хочется. По-человечески хочется выть. Но главное — чтоб другие не погибли. Я вот этого боялся больше всего. Не своей смерти — а того, что кто-то ещё умрёт, потому что я вовремя не сказал, не предупредил, не подсказал.
И рядом со мной был друг. Тот самый, которого я вытащил чуть раньше. Ему ногу почти оторвало. Я накинул ему турникеты, перевязал, потом оказалось — пальцы оторваны на руке. Он то терял сознание, то приходил в себя, начинал бредить, пытался снять ботинок, а я его одёргивал: «Стой, нельзя!». И за временем следил — жгуты надо расслаблять, чтобы ткань не отмирала. У себя тоже проверял. И у него, и у себя. Руки заняты, голова — тоже. А рация в ухе — продолжает работать. Потому что некогда отключаться.

И вот мы там, в этом аду. Я, по крайней мере, приехал туда защищать, воевать. А некоторые, знаете, просто денежку зарабатывают. И вот эта мысль тоже держала — мы тут жизни друг друга держим, кровь проливаем, а кто-то на этом бабло считает. Так что нет, я не имел права замолкать.

— Вы уже мне рассказали в личной беседе, что остались живы благодаря бойцу с позывным Була. Расскажите о нем.

— Про Булу я могу говорить бесконечно. И ему, и его родителям хочу выразить огромную благодарность — хоть на колени встать, честно. Мы до сих пор общаемся, дружим. Это человек, который перевернул моё представление о том, что такое настоящий боевой товарищ.
Командир сказал чётко: за нами нельзя. Там было адское пекло, заходить за нами — верная смерть. Обстрел, дроны, кассетники — всё летело в ту точку. Командир запретил. А Була ослушался. Он каким-то невероятным образом пробежал пять километров под этим огнём и умудрился к нам пролезть. Один. Представьте: все прятались, все сидели по укрытиям, а он один встал и побежал. Потому что знал — там Берлин с оторванной ногой и я с раздробленным коленом, оторванной ногой, осколками в голове, руках, позвоночнике.
Я тогда не мог даже пошевелиться. Берлин тоже. Мы просто лежали и ждали. А он прибежал.
И знаете, что я понял? У него просто отсутствует чувство самосохранения. Либо Бог его так бережёт, что пули и осколки облетают его стороной. Потому что это не первый раз. Була — это человек, который спас не одного, не двух — много людей. Он десятки раз лез туда, куда никто не лез. Он вытаскивал раненых, когда другие прятались. Я вообще не понимаю, почему ему до сих пор не дали звание Героя. Давным-давно пора. Таких людей награждают при жизни, а он ходит без звёзд. Но для нас он герой без всяких медалей.
Мы тогда подбежали к остальным — там ещё шесть человек было. Пятерых они с другими ребятами умудрились вывести, а нас с Берлином оставили — самых тяжёлых. И вот Була в этом аду забежал за нами. Чем смог — помог, перетянул, вытащил.
Сейчас он дома, восстанавливается после ранения. Всё нормально, на связи постоянно. Хочет в гости приехать — жду. Мы выполняли с ним одну работу, делили один окоп, одну боль.

И знаете, я ни капли не жалею, что туда поехал. Хотя сейчас на грани — врачи говорят об ампутации. Нога полностью отсохла, чувствительности нет, уже почти не болит. Но цена одной ноги не стоит цены тех жизней, которые я смог вытащить. Я бы поехал снова. Снова встал бы в строй, снова побежал бы на помощь. Потому что настоящий боец не считает потери — он считает спасённых. И Була — яркое тому доказательство. 

— Какая эвакуация была самой страшной и безумной в вашей жизни?

— Самая жесткая эвакуация в моей жизни — это когда вытаскивали меня с Берлином. Сущий ад. Не дай бог никому такое пережить.
Я тогда еще контуженный был знатно — гаубица рядом прилетела. Говорят, я сам Берлина оттащил к кустам, где после «155-ки» небольшой экран остался. Туда я и загрузил наши ноги. Потом постоянно перетягивал его, расслаблял жгуты — у нас там всё запуталось. Палки откуда-то нашел, фиксировал как мог.

Тут подбегает Була. Убирает мои палки, берет обычное охотничье ружье с дробью — говорит, небо контролировать, чтоб птички не подлетели. И кричит: «С ногой Берлина решай, а то не вытащим». Я нашел две дощечки — откуда, сам не помню. Говорю Берлину: «Сейчас будет очень больно». Зафиксировал ногу, как смог.

Дальше «союзники» (так мы называли соседей нашей части) вылезли с носилками, загрузили Берлина. Була мой автомат (я ласково его окрестил Манюней) не бросил, хотя я орал, чтоб оставил. Я свою «Манюню» так любил! Он меня просто обманул — выманил автомат и за спину закинул, чтоб я не видел.

Добрались до железного гаража, дырявого уже. Прямо там птичка летит, Берлина закинули внутрь, все попрятались. Я не помню, у кого ствол забрал, но помню, как орал: «Птички, летите ко мне!» — с матом пытался по ним стрелять. Штурмовики подходили, один на мотоцикле выехал. Посадили меня спиной вперед, чтоб я тыл контролировал. Держался — удивительно, контуженный, без ноги.
У какого-то завода ребята разрезали мне брюки: «Капец, у тебя тут весело, как на ногах вообще стоишь?» Обработали, сколько могли. Потом свои подбежали, через развалины потащили. Помню, остановились у дерева отдохнуть, я говорю: «Бронежилет не сниму, страх а то какая будет работа». Кровь течёт, а я такой: «Погнали». На спуске на плечи закинули, добежали до вторых развалин. Только залезли — как по УАЗику сзади «сто пятьдесят пятка» прилетела. Думал, оторвет. Не оторвало.
Там мне дали сладкой воды. Откуда — не знаю, но я попросил, потому что медик знает: кровопотеря требует сладкого. Переждали обстрел и рванули к трубе.
До трубы — два семьсот, почти три километра. Нашли тележку, я на нее лег, отталкивался от стенок. В одном месте пробило трубу прилетом, я отключаюсь. И тут вижу — турникет слетел. Видать, зацепился, когда залезал. Я уже ухожу, кричу парням: «Мне жгут нужен!» И они достали турникет ручной работы — самодельный, ребята делают в домашних условиях. Если б не он — остался бы я там, в трубе.
Вылезли. Один из «союзников», жизнерадостный такой, веселый, тащил меня на руках: «Меня дроны боком обходят, я удачливый». Вытащил. Потом он погиб от дрона... До сих пор помню его.

На другом конце трубы минут двадцать ждали мотоцикл. Меня привязали к человеку, я уже терял сознание, но ружье дали — от птичек отстреливаться. Добрались до позиции, там чай со сгущенкой только начали пить — нас кассетными начали бомбить. Заночевал там.
В четыре утра опять мотоцикл. Лесопосадка, ракета в землю залетела — почему-то не взорвалась, так и стоит. Рядом УАЗик на скорости, закинули. Едем, там еще раненые оказались. Танк стоял, мне дали прибор отслеживать дроны. Я дополз до танка, залез под него, смотрел в небо. Танк уехал, ребят долго не было, я думал — всё. Потом нашли тачку, загрузились. Очнулся уже в госпитале.

Включаю свет — Берлин лежит соседний. Я ему: «Живой?». Он: «Да, брат. Спасибо тебе». А я думал, он уже «двухсотый». Потом Луганск, вертолет до Ростова, два госпиталя, Владикавказ, поезд — и домой.
Говорят, я сейчас на грани ампутации — нога отсохла. Но я не жалею, что поехал. Цена одной ноги не стоит тех жизней, что мы вытащили. 

— Ваш инструкторский опыт по выживанию — он вообще работал там, где всё решает не лес, а война?

— Инструкторский опыт — он работает везде. В горах, в лесу, в окопе, в трубе под кассетниками. Он помогает не растеряться в любой тяжелой обстановке, а главное — искать способ, как в ней не просто выжить, а прижиться, адаптироваться, действовать.
Я всегда учил своих туристов: смотрите на камни. Представьте, что это не просто хаотичная россыпь, а лестница. Мысленно выстройте ступеньки — и идите. И этот принцип, это умение видеть порядок в хаосе, работать на автомате — оно спасло меня там, где, казалось, спастись невозможно.

Сейчас мы открыли базу, где тренируем ребят по тактической медицине. Я был сильно контужен, память подводила, координация сбивалась. Но благодаря тому, что все действия доведены до автоматизма — жгуты, турникеты, перевязки, оценка обстановки — я смог работать, когда сознание уже плыло. И мои ребята остались живы. И я — тоже. Автоматизм — это и есть тот самый камень, по которому ты идёшь, даже когда не видишь дороги.

— У вас есть награды? Расскажите их историю. 

— Награды есть. Я даже не считал, сколько и какие — знаю, что медаль «За отвагу», «За веру и волю», «За освобождение Луганска». Недавно вызывали на сцену, поздравляли.
Но есть одна деталь: я уходил через Оренбургский казачий полк, поэтому все награды, к сожалению, пришли туда. Сейчас жду, когда передадут.
По поводу наград скажу честно: я не за ними туда шёл. Мне не важно, сколько их. Мне важно другое. Человеческие жизни — вот что по-настоящему ценно. А награды — они бумажные, они приложатся. Главное, чтобы ребята возвращались живыми.

— Какая минута на войне показалась для вас самой длинной и что вы в ней поняли о себе?

— Самая долгая минута на войне? Когда мы лежали там четыре с половиной часа, а нас бомбили. Я впервые увидел человека, который при команде «ложись» не просто падает на землю, а буквально входит в неё — лишь бы остаться живым. В тот момент мне казалось, что время остановилось.

Я помню, как Берлин пришёл в сознание. Я говорю ему: «Давай помолимся». А он: «Я уже помолился, брат». Тогда я сказал: «Я мусульманин. Но я тоже хочу обратиться к Богу». И я молился — по-своему, прося Всевышнего о спасении. Мы оба были в плачевном состоянии, теряли сознание, но разговаривали. Это было важно.
Тогда я и сказал командиру по рации: «Последняя просьба. Выполните?», хотя я понимал — мы сейчас «двухсотые». Он говорит: «Говори, что надо». И я ответил: «Вытащите нас, пожалуйста, свежими, а не сухими». Знаете, что это значит? Свежие — это когда сразу забирают, пока тело ещё целое. Сухие — когда уже разлагаешься, когда родным страшно смотреть. Я хотел, чтобы родители увидели нас людьми, а не тем, что остаётся от человека.
Мы вылезли из этого ада. Силой упрямства, милостью Всевышнего и невероятной отваге Булы — он сделал невозможное!

— Дамир, спасибо за вашу правду и за то, что остаётесь настоящим человеком в тяжелейших условиях. Пусть дома всегда ждут, а друзья будут рядом — живые и здоровые. Спасибо, что вернулись!

Фото из архива Дамира Гусманова. 

Автор:Эмилия Завричко