Все новости
75-ЛЕТИЕ ПОБЕДЫ
31 Января 2020, 15:36

СКОВОРОДКА

Как известно, лучшие дрожжи для творчества – фамильная история. По подсчетам, в семьях Константиновых и Салиховых, сросшихся в результате межнационального брака двух студентов из Уфы и Соль-Илецка, в Великой Отечественной войне участвовали около ста человек. Мир их праху! Этот очерк – коллективный поклон дорогим людям нашего рода от потомков защитников Отечества.

Яблочко – на помин души
В 60-е годы прошлого столетия назад наш дом в Соль-Илецке летом превращался в Караван-сарай. Многочисленные пожилые родственники из Средней Азии, приезжавшие подлечиться на Соленое озеро, занимали все имеющиеся комнаты, а также чердак и веранду, так что домочадцы переселялись в летние надворные постройки.
С приездом родни жизнь семьи поворачивала в новое русло. Мама, вставая с петухами, до ухода на работу умудрялась испечь на завтрак с полсотни блинов. И такие они у нее всегда ажурные, румяные получались. Гости нахваливали, а стряпуха скромно отговаривалась: «Просто у меня сковородка волшебная». Во двор выкатывали огромный казан, по вечерам варили в нем шурпу и устраивали задушевные посиделки с фронтовыми песнями под аккордеон. Почему именно военный репертуар имел популярность? Так тогда в каждом дворе отец или дед был при боевых орденах. Мы наизусть знали песни военных лет и пели их вместе со взрослыми.
Как же мы, ребятня, были рады гостям! Охотно выполняли роль гидов, подтаскивали с рынка арбузы. По осени они щедро вознаграждали нас за детский труд. В сентябре из Ташкента, Душанбе, Фрунзе, Чимкента приходили по почте фанерные ящички с фруктами. Мама, помнится, беря в руки душистую желтобокую айву или мешочек с сушеным урюком, плакала и говорила: «Помолимся за здравие Валентины Петровны. Она медсестрой в санбате служила. А это от дяди Тимофея, его под Москвой контузило, а два его брата – Алексей и Василий там же полегли. Их за упокой души помянем». Неумелой рукой мы крестились и получали долгожданные азиатские гостинцы.
С годами гостей-курортников в нашем доме становилось все меньше, а список поминаемых за упокой – все длиннее. Но коробки с фруктами от остававшихся в живых сродников-фронтовиков присылались регулярно. Вкус тех яблок я помню до сих пор, имена же хозяев садов, к сожалению, в детской памяти сохранились весьма отрывочно, без связи, кто кем кому приходится.
Пять похоронок – в один день
Однако семейная летопись понемногу пополнялась фактами из фамильной истории, связанными с Великой Отечественной войной. Самая потрясающая – о моей прабабушке Евдокии Петровне Зайцевой (родом из Федоровского района Башкирии), в один день получившей похоронки на троих сыновей и двоих внуков.
Рассказывали, что скорбная весть пришла к Зайцевым в в тот момент, когда Евдокия Петровна доила корову. Рядом клубились внуки с кружками – ждали молока. Письмоносец сунул ей в руки пачку конвертов, сказал «Крепитесь, мамаша!» и быстро удалился. Хозяйка как сидела с ведром на низенькой скамеечке, так и рухнула, уткнувшись в бок буренке. Голодные дети, оттащив бабушку из-под коровы, упали на колени и вылакали пролившееся молоко с земляного пола сарая.
Среди них была и моя мама, через весь свой долгий век пронесшая святую память о членах рода, односельчанах, опаленных войной. Именно от нее я «добрала» те бесценные сведения, которые в детстве по глупости пропустила мимо ушей.
Литая каска и снайперские варежки
О ком я доподлинно успела составить биографию, так это о Павле Ивановиче и Ольге Тимофеевне Зайцевых – любимых моих дедушке-бабушке с маминой стороны, и о бабушке Марии Ивановне Константиновой – папиной матери.
Ольга Тимофеевна и Павел Иванович Зайцевы с сыном Иваном
Дедушку Павла оставили в тылу по брони, потому что специалист был штучный – литейщик. Из его горячего цеха, стоявшего на краю села, подводами развозили по соседям котелки, каски, ложки. Женщины и дети вечерами шкрябали их напильниками, счищая металлические заусенцы. Дедушка неделями не выходил из литейки, и к концу войны его лицо стало рябоватым от окалины, а в руки навсегда въелась чернота. Сколько помню, улыбался он застенчиво, говорил тихо, а к жене обращался с почтением: «Красавица моя, героиня!».
Мать-героиня Ольга Тимофеевна и вправду была женщиной той редкой красоты, какую и под фуфайкой не скроешь. Белолицая, стройная, с царственной посадкой головы и кротким взглядом. Голос тоненький, ладошки под фартуком... В 41-м ей доверили бригаду на совхозном огороде, а в 45-м признали лучшим овощеводом Оренбуржья. Вместе со свекровью Евдокией Петровной она всю войну вязала шерстяные носки и снайперские варежки с отдельным указательным пальцем – спецзаказ!.
Семья тогда делила кров и стол с эвакуированными ленинградцами. Все в ту пору бедствовали, но, по рассказам сельчан, именно к Зайцевым посылали беженцев, сирот. Там своих было восемь ртов детей, но все в округе знали: чужих куском не обделят. Если какой странник заставал семью за трапезой, Евдокия Петровна первой поднималась из-за стола, уступая место и долю еды вошедшему. От нее в семье пошла традиция одаривать всех носками и варежками ручной работы. В поминовение «убиенных воинов», как говаривала прабабушка. Сама же она до последнего вздоха коленопреклонно молилась Богу о своих дорогих павших сродниках.
Ольга Тимофеевна Зайцева с дочерью Натальей
Я не застала Евдокию Петровну в живых, но когда бывала в деревне у бабушки Ольги, слышала от нее заповедные рассказы о своей свекрови и видела самодельные тетрадки-помянники образца 1941-1945 годов. Впоследствии они дополнились именами тех самых членов семьи, которые, отвоевав, успели после войны и дома построить, и детей народить, и сады взрастить. На склоне лет Ольга Тимофеевна повелела внукам переписать имена погибших представителей рода и свято чтить их память. Особенно она настаивала на угощении поминальными блинами.
Ей вторил дедушка Павел Иваныч, который, помимо предметов воинского назначения, был горазд в изготовлении кухонной утвари. Отлитые им ковшики, чугунки, сковородки были почти в каждом доме односельчан. Один такой раритет сохранился и почти 70 лет верой и правдой служит уже третьему поколению женщин нашего рода.
В приданное своей дочери Любаше, моей маме, Павел Иванович за бедностью смог дать только самодельный сундучок и чугунную сковородку с личным клеймом. Отцовским подарком мама моя очень дорожила, а уж сколько пирожков да блинов на ней испекла – не счесть. Рыбу поджарить, семечки прокалить, картошку приготовить – на все эта сковородка оказалась мастерица. Помню, с плиты не сходила и всегда сверкала, как новая.
Перешагнув 80-летие, обретя десятки внуков и правнуков, Любовь Павловна стала присматриваться, кому бы завещать фамильную «кормилицу»: «Хочу отдать своей горячей рукой. Чтоб Павла Иваныча поминали». Выбор пал на внучку по имени Евдокия – мать четверых детей и прирожденную стряпуху. Та наладилась выпекать в дареной сковородке каравай. Прадед одобрил бы мою Дуняшу...
Сковородка, сделанная прадедом в войну,
теперь прописалась в многодетной семье Караевых
«Сама не съешь – голодной детине отдай!»
Прабабушка по отцовской линии Мария Ивановна, наверняка, сказала бы по этому поводу на певучем украинском: «Бачь, яка разумовска дивчина!». На похвалу она была скупа, но ценила рукастых людей. Своих внучек, помнится, к шитью-вязанию приучала. За этими занятиями я подростком, узнала, что бабушка овдовела дважды.
Подвенечного супруга Павла Судакова у нее отняла Первая мировая война, а второго мужа, моего деда Афанасия Константинова, – финская. К началу Великой Отечественной осталась Мария Ивановна с шестеркой детей. Поднимала ребятишек одна.
Солдатским вдовам война другого выбора не дала: лошадь, бык, баба, мужик – все в одном лице. На тонкое рукоделье у многодетной матери времени не оставалось – едва успевала вязать своей детворе носки-варежки из грубой шерсти. Внукам уже доставались узорные рукавички. Как бабушка Маша управлялась со спицами, для меня до сих пор загадка. Руки у нее были искорежены, пальцы не сгибались. Расспрашивать об увечье язык не поворачивался, а смотреть было больно. Как-то она сама поведала горькую тайну.
Мария Ивановна Константинова с семьей сына Георгия
В войну Мария Ивановна работала на зернотоке, а по ночам караулила совхозную столовую. Продуктов там не хранили – подвозили по норме к обеду. Но голодные беспризорники этого не знали и ночью забрались в помещение. Заслышав бряканье посуды, сторожиха шумнула воришек, одного шкета схватила за воротник. Пацаненок, пытаясь вырваться, искусал ей руки. Плакали вместе, вспоминала бабушка. Мальчонка выл: «Не вызывайте участкового!», а сторожиха, замотав фартуком окровавленные кисти, по сердобольности женской причитала: «Пресвятая Богородица, спаси и сохрани неразумного отрока!».
Налетчиков Мария Ивановна не сдала, а сухожилия на ее пальцах срослись вкривь и вкось, пальцы развело в стороны. Но куда деваться – надо было свою ораву кормить, одевать-обувать, учить. Приспособилась. Нам, помнится, наказывала: «Сама не съешь, а голодной детине отдай!». Разве можно было предположить тогда, в 70-е годы прошлого века, что сегодня, по истечении почти 75 лет после Великой Отечественной войны, Россия снова будет принимать беженцев, собирать теплые вещи для ополченцев и отправлять посылки с провизией голодным детям Луганска и Донецка?
Вдовья практика выживания бабушки Маши и судьба безотцовщины шестерых ее детей дала роду мощную силу. Обе дочери Судаковых и четверо парней Константиновых, один из них – совершенно уникальный человек, мой папа – выросли с таким богатым набором знаний и умений в сельском хозяйстве, ремеслах, какие и в полных семьях редко встретишь. Про Константиновых в селе «Маяк», что в Оренбуржье, до сих пор говорят: «Этих лопатой не зашибешь!». Зайцевых вспоминают иначе: «Беднота, полотенца в заплатах, а какие душевные были люди...».
Поле брани солдатки Магруй
В свое время я оказалась вписана в шежере семьи Салиховых, по которой тоже прокатилось кровавое колесо Великой Отечественной войны. При знакомстве поразили меня братья свекрови – уважаемые ветераны Мидхат-абый, Рашит-абый и Шамиль-абый Сайфутдиновы. Столько жизни было в этих черноглазых, веселых, мудрых старейшинах рода! Век не забуду, как на нашей свадьбе лихо отплясывал на костылях Шамиль-абый, потерявший ногу на войне, как радушно встретили молодую килен и помогли адаптироваться в татарской семье фронтовики дядя Мидхат и дядя Рашит.
Салихов Усман Шагизадович,
старший лейтенант, политрук танковой роты
Священный список защитников Отечества по линии Салиховых возглавляет Усман Шагизадович – мой свекор. Педагог до 1941-го, старший лейтенант, политрук танковой роты – аж до 1946-го. Прошел с боями всю Европу, был ранен. Спит вечным сном под красной звездой на кладбище под Уфой, в селе Кармаскалы. Его супруга, незабвенная Магруй Гильметдиновна, сама чуть не пала смертью храбрых. Ее поле боя оказалось в окрестном лесу.
Нагрянула зима 41-го года. Морозы стояли лютые. В здании школы еще как-то поддерживали тепло, а свой домишко топить было нечем, дровянник пустой – хозяин-то на фронте. В правлении колхоза сельская учительница выпросила лошаденку для поездки по дрова. Дали тягловую силу только вечером, так что в лес она попала потемну.
Нагрузив сани, тронулась в обратный путь и вскоре заметила волчью погоню. Лошадка со страху припустила, но вскоре совсем выбилась из сил, а серые настигали. Рискуя вывалиться из повозки, бесстрашная учительница схватила тяжеленный хлыст и стала отбиваться от хищников. Звери не отставали, норовили вскочить в сани, злобно клацали зубами и хватались за полы ее тулупа. Того и гляди загрызут. Материнский инстинкт толкнул солдатку на хитрость: она сняла с себя валенки и запустила ими в волков. В клочья разорвав «обманку», стая кинулась догонять ускользающую добычу, но на околице Кармаскалов серых убийц истошным лаем встретили местные псы.
Магруй Гильметдиновна Салихова (Сайфутдинова)
За неимением обуви остаток зимы Магруй Гильметдиновна проходила в калошах. Лечила помороженные ноги и по охапке тянула до теплых дней скудные дровяные запасы. Салиховых-младших от голода и холода она спасла, а как Усман Шагизадович вернулся с войны, еще двоих ему родила. «Я – дитя Победы», – гордо говорил мой муж.
Когда мне доводится слышать негативные реплики и досужие комментарии в адрес многодетных семей, дескать, нищеброды, голытьбу плодят, всегда неистово вступаю в дискуссию и привожу пример своих отважных сродниц. И неустанно благодарю их за мужество, жертвенность, за счастье моих внуков. И яблоко в рот не возьму, если рядом вижу просительный детский взгляд. А коли и не вижу – тоже поделюсь. Не потому, что я добренькая тетя. По духовному обязательству: так завещали женщины нашего рода, полуголодные многодетные матери, вытащившие в лихую годину своих и чужих детей. Грех не помнить подвиг этих великих героинь!.
Первый блин плюс рукавички
… Так вот о сковородке. Главное достоинство этой кухонной помощницы – умение печь блины. Это ключевое мемориальное блюдо у многих народов России. Например, в Масленицу у христиан первый блин полагается отдать на угощенье. Он так и называется – поминальный. В ноябре православные несут в церкви блины по случаю Димитровской родительской субботы, когда особо поминают воинов, «отдавших жизнь за други своя». Накануне 9 мая во всех храмах совершается молебен за павших соотечественников. А поминать их по-семейному можно в любой день, когда душа попросит. Разумеется, с тарелкой фирменных домашних «солнышек».
Сестра моя Антонина придумала свою форму поминовения "на поле брани убиенных" родственников. Припомнила технику вязания варежек бабушки Маши и к 70-летию Победы обязалась связать 70 пар "на раздачу". Всей семьей помогали рукодельнице мотками шерсти. Тонины варежки разъехались по всей России. Они представлены на стенде в Соль-Илецком краеведческом музее. Кстати, проект, затеянный сестрой к 70-летнему юбилею Великой Победы, продолжился. За пять минувших лет счет поминальным варежкам пошел на шестую сотню!
… Завожу тесто, беру чугунную сковородку. Современную. Не ровня дедушкиной, конечно, но тоже прирученная, стряпню не испортит. По традиции в поминальные дни пеку стопку блинов. За каждого воина, кто значится в фамильных списках Зайцевых, Константиновых, Салиховых, Сайфутдиновых. Мир их праху! И поклон до земли.